В современном российском федеральном государственном образовательном стандарте (ФГОС) присутствие произведений М.Е. Салтыкова-Щедрина предусмотрительно минимизировано. Семиклассники изучают две его сказки, и даётся на это два учебных часа. Обычно предлагаются указанные в ФГОС «Как один мужик двух генералов прокормил» и «Дикий помещик», а также «Премудрый пискарь».
Знаменитую «Историю одного города» советские, а по старой памяти и российские школьники 1990-х, к которым относится и автор этих строк, разбирали в подробностях и с привязкой к историческому контексту. Сегодня это произведение тоже формально предлагается к изучению в 10-м классе. Но в каком виде? ФГОС говорит лишь о как минимум двух главах по выбору, на которые отводятся три часа. Рекомендуются главы «О корени происхождения глуповцев», «Опись градоначальникам», «Органчик», «Подтверждение покаяния».
Выбор вполне понятный, осторожный. Ведь если прочитать главу «Поклонение мамоне и покаяние», то там можно наткнуться на такой фрагмент: «Многие думают, что ежели человек умеет незаметным образом вытащить платок из кармана своего соседа, то этого будто бы уже достаточно, чтобы упрочить за ним репутацию политика или сердцеведца. Однако это ошибка. Воры-сердцеведцы встречаются чрезвычайно редко; чаще же случается, что мошенник даже самый грандиозный только в этой сфере и является замечательным деятелем, вне же пределов её никаких способностей не выказывает. Для того чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью. Жадность в особенности необходима, потому что за малую кражу можно попасть под суд».
Внимательные читатели наверняка заметили, что финальная часть этой цитаты не так давно стала эпиграфом к постоянной антикоррупционной рубрике в нашей газете. А перед глазами моментально встаёт прошлогодняя сцена в суде, когда одно только зачитывание списка добра, добытого на наворованные средства бывшим замминистра обороны РФ Тимуром Ивановым, заняло более сорока минут.
Для вороватых и некомпетентных государственных управленцев Михаил Евграфович был и остаётся исключительно опасен. Так сложилось не в последнюю очередь потому, что сам он, хотя и начал свои литературные опыты довольно рано, значительную часть жизни провёл на государственной службе. И был он отнюдь не рядовым столоначальником: в отставку вышел в чине четвёртого класса — действительным статским советником. То есть повадки российской бюрократии он знал в мельчайших подробностях и живописал их в своих произведениях, что называется, с натуры.
«Сумрачный лицеист»
Биографию Салтыкова-Щедрина вроде бы и не назовёшь малоизвестной, но всё же некоторые её детали подзабылись. К примеру, про участие Ф.М. Достоевского в тайном кружке петрашевцев, которое чуть не стоило ему жизни, вспоминают часто. Но ведь и молодой дворянин Михаил Салтыков приходил на заседания этого кружка. Судьбу его членов он не разделил по одной простой причине: царская цензура заметила его критические сочинения ещё раньше, чем петрашевцы подверглись репрессиям, и отправила начинающего литератора в ссылку.
А ещё за последние пару десятилетий стараниями ряда деятелей, которые числят себя в национал-патриотах и тоскуют по России, «которую они потеряли в 1917-м», великого русского писателя пытаются выставить завистливым и жёлчным неудачником, который ничего в жизни толком не добился. Якобы и на госслужбе-то он не преуспел (откуда же тогда «генеральский» чин четвёртого класса взялся-то?!), и с родными-то разругался, и с женой-то не ладил. Из-за этого, мол, писатель на всех озлобился и занимался обличением всего и вся. И даже по суровому портретному образу Салтыкова-Щедрина проходятся: якобы в нём отразились невзгоды, перенесённые в детстве и юности, и обида на всех.
Такая вот примитивная обывательская месть классику. За что? Да за едкую критику порядков, продвигаемых под лозунгом «православие-самодержавие-народность», который в начале XXI века вдруг снова стал люб некоторым представителям правящего класса. Возжелали они вернуть власть в руки «служилых семей», то есть попросту пристраивать собственных отпрысков на высшие должности госслужбы по праву принадлежности к привилегированному сословию, а с любой критикой развернули отчаянную борьбу.
Не зря подмечено всё в той же «Истории одного города»: «Злодеем может быть вор, но это злодей, так сказать, третьестепенный; злодеем называется убийца, но и это злодей лишь второй степени; наконец, злодеем может быть вольнодумец – это уже злодей настоящий, и притом закоренелый и нераскаянный. Из сих трёх сортов злодеев, конечно, каждый должен трепетать, но в равной ли мере? Нет, не в равной. Вору следует предоставить трепетать менее, нежели убийце; убийце же менее, нежели безбожному вольнодумцу. Сей последний должен всегда видеть пред собой пронзительный градоначальнический взор и оттого трепетать беспрерывно».
А ещё сегодняшних очернителей Салтыкова-Щедрина безмерно раздражает то, что он имел все возможности, выражаясь современным языком, встроиться в систему. Более того, он в итоге это и сделал, но лишь формально, а вот внутренне самодержавную систему не принял до полного отвращения и не стал этого скрывать. Как же такое может простить настоящий национал-патриот?
Михаил Евграфович родился 27 января 1826 года. Отец писателя Евграф Васильевич Салтыков был потомственным дворянином и, насколько известно, весьма набожным человеком. Это, впрочем, не помешало ему практически полностью отстраниться от семейных дел, которыми занималась его супруга Ольга — купеческая дочка, младше его на 25 лет, отданная замуж пятнадцатилетней. Она-то и управляла имением Спас-Угол, расположенным на стыке границ (на «углу» — отсюда и название. — М.К.) Московской, Тверской и Ярославской губерний. Сейчас там находится один из музеев писателя.
По указанной выше причине порядки в семье Салтыковых царили больше похожие не на дворянские, а на крестьянско-купеческие. Детей, конечно же, любили, но «воспитывать» их розгами было одной из патриархальных российских традиций. Считается, что это наказание и было одним из первых прочных детских воспоминаний маленького Миши Салтыкова, а образ матери много позднее был воплощён в романе «Господа Головлёвы» в Арине Петровне.
Дворянское происхождение гарантировало сыну помещика Салтыкова доступ к получению лучшего образования: сначала домашнего, для чего привлекли местного священника и гувернантку, а с десяти лет — в Московском дворянском институте, из которого, в свою очередь, открывалась дорога в университет. Но для отлично учившегося Михаила Салтыкова к двенадцати годам всё сложилось ещё удачнее: он стал воспитанником знаменитого Царскосельского лицея.
А дальше дали себя знать сословные порядки — те самые, с которыми Россия рассталась в 1917-м, но которые грозят к нам вернуться сегодня. В лицее Михаил столкнулся с высокомерно-пренебрежительным отношением своих соучеников. Дворянин-то дворянин и фамилия вроде известная, да только к старому роду Салтыковых никакого отношения он не имел, за что и поплатился. Вот вам наглядное представление о «радостях» общества, разделённого на сословия, где даже дворянство имеет внутри себя первый сорт, будь то Россия с её «Бархатной книгой», Англия с её пэрами или Испания со своими грандами. Михаил Салтыков первосортным дворянином не являлся. И никакого значения не имело, что ты талантлив и учишься не то что не хуже, а лучше многих, валяющих дурака отпрысков благородных семейств, тебе всё равно укажут на твоё место, и будешь ты изгоем — «сумрачным лицеистом».
Лично познакомившись с реалиями этой дремучей средневековой архаики, Салтыков уже меньше интересовался тем, чтобы быть первым в учебной рутине, и занялся поиском выхода. Тогда и обратился он к изучению трудов французских философов-социалистов, к творчеству Жорж Санд, а потом пришёл и к петрашевцам. Тогда же начались первые его литературные опыты, сперва стихотворные — неудачные, а потом и в прозе — более успешные. Но взгляды его для учителей секретом не были, и творчество юноши было оценено как «неодобрительное».
Лицей он окончил в 1848 году по второму разряду, получив чин не девятого, а более низкого десятого класса. Но всё равно это было не так уж и плохо для старта на госслужбе, которая началась в военном министерстве. И сегодня находятся те, кто прямо ставит писателю в вину то, что он не делал карьеру, а вместо этого пошёл по литературной стезе и начал «раскачивать лодку», обличая пороки в окружающей действительности. По их логике в Царскосельском лицее надо было обзаводиться полезными связями на всю будущую жизнь, а Салтыков вместо этого сошёлся с главным царскосельским вольнодумцем — М.В. Буташевичем-Петрашевским.
Думается, что и в позапрошлом веке многие тоже покрутили пальцем у виска, когда за одно из первых своих произведений начинающий чиновник был отправлен в ссылку. «Россия — государство обширное, обильное и богатое — да человек-то иной глуп, мрёт себе с голоду в обильном государстве!» — читаем мы в небольшой повести «Запутанное дело». Ну как за такие подрывные иронические строки не сослать-то?!
А между прочим, в повести этой можно найти (если захотеть, конечно же) и ключ к мотивации писателя: «...Если б с детства… в то время, когда и кровь-то в нас тепла, если б в то время не положили меня под пресс да не заковали, так, может, и вышло бы что-нибудь из меня. Воспитали-то меня так, что ни к чему не годен я сделался… с детства так вели, как будто и целый век должен был малоумным остаться да на помочах ходить».
Салтыков-Щедрин не собирался ложиться под пресс и оставаться ни к чему не годным, хотя сам повесть эту позднее оценивал весьма критически.
Чиновник
Его жизнь пришлась на правление трёх императоров, — Николая I, Александра II и Александра III — двое из которых были однозначными реакционерами, то есть поборниками «стабильности». Первый из этих троих монархов активно занимался строительством того, что позже будут именовать «вертикалью власти». При нём впервые в истории России число чиновников превысило 100 тысяч, а по итогам правления перевалило за 120 тысяч. Не в последнюю очередь это было вызвано тем, что крепостная система себя исчерпала и обедневшие дворяне потянулись на госслужбу за бюджетной копеечкой.
Замечательный историк В.О. Ключевский исчерпывающе охарактеризовал результат этого процесса: «Чем больше развивался такой механизм, тем менее оставалось у руководителей его возможности следить за действием его частей. Никакой механизм не мог усмотреть за работой всех колёс, за их ломкой и своевременной починкой. Таким образом, руководство делами уходило с центра вниз; каждый министр мог только, посмотрев на всю эту громадную машину государственного порядка, махнуть рукой и предоставить всё воле случая; настоящими двигателями этого порядка стали низшие чиновники, которые очищали бумаги. Этот недостаток и выражен был самим наблюдательным императором, который сказал раз, что Россией правит не император, а столоначальники».
Таким образом, сам Николай I констатировал бесконтрольность и всевластие разросшейся бюрократии.
Но вернёмся к молодому чиновнику Салтыкову. Был ли в действительности Михаил Евграфович бездарным бюрократом?
Служба для него и правда началась неудачно. В разговоре с его непосредственным начальником в военном министерстве А.И. Чернышёвым Николай I как-то поинтересовался: «И что это твои служащие таким бумагомарательством занимаются?» Имелась в виду упомянутая выше повесть, на которую обратила внимание цензура.
Чернышёву большего и не надо было, чтобы едва не отправить юного автора рядовым на Кавказ. На дворе был 1848 год, начало которого ознаменовалось революционными потрясениями во Франции, и потому российские власти предпочитали перестраховаться и укрепить «вертикаль». Но насчёт Кавказа даже сам Николай I заметил, что это «чересчур», а потому вердикт был таков: сослать в Вятку на низшую должность.
Прибывшего из Петербурга ссыльного чиновника вятский губернатор А.И. Середа сперва принял настороженно. Да в общем-то и не принял даже: сказался больным и встречать отправил чуть ли не личного врача.
3 июля 1848 года М.Е. Салтыков стал младшим чиновником в губернском правлении.
Но что происходит дальше? Через полгода он уже старший чиновник особых поручений, в следующем году возглавляет канцелярию губернатора, а в 1850-м становится его советником, то есть третьим по статусу человеком в губернской власти. По отзывам, с подчинёнными его отношения также складывались хорошо. И когда в 1851 году Середу сменил на посту губернатора Н.Н. Семёнов, Салтыков своего высокого положения не утратил.
Покинуть место ссылки он смог только после смерти Николая I, в конце 1855 года, и сразу вернулся к творчеству. Уже в 1856 году начинает публиковаться его первое крупное литературное произведение — «Губернские очерки», навеянные его семилетней службой в Вятской губернии. Подписаны они были псевдонимом, о происхождении которого до сих пор спорят исследователи, — «надворный советник Н. Щедрин».
По сути, это свидетельство, взгляд на тогдашнюю российскую действительность человека изнутри той самой пресловутой «вертикали» или, если хотите, системы — государственного управления самодержавной монархии: «Это не взятка», — говорят. Да, это не взятка, но хуже взятки. Взятку берёт чиновник с осмотрительностью, а иногда и с невольным угрызением совести, а едучи на обед, он не ощущает ничего, кроме удовольствия. Рассудите сами, можете ли вы отказать в чём-нибудь человеку, который оказывал вам тысячу предупредительностей, тысячу маленьких услуг, которые ценятся не деньгами, а сердцем? Нет, и тысячу раз нет. Деньги можно назад отдать, если дело оказывается чересчур сомнительным, а невесомые, моральные взятки остаются навеки на совести чиновника и рано или поздно вылезут из него или подлостью, или казнокрадством».
В 1862 году Салтыков-Щедрин предпринял первую попытку уйти с госслужбы, тогда ещё будучи в чине статского советника, и начал работу в журнале «Современник». Возглавляемое Н.А. Некрасовым издание стало главным революционно-демократическим рупором России и одновременно — уникальным явлением в русской литературе. Говорят, Николай Алексеевич сперва настороженно относился к чиновнику Салтыкову-Щедрину, считая его человеком той самой системы, но потом, узнав ближе, мнение своё изменил.
В середине 1860-х «Современник» начала активно атаковать царская цензура, которая добьёт издание к 1866 году. Несколько раньше Салтыков-Щедрин вернулся на службу. Дальнейший его карьерный путь тоже мало похож на навязываемый образ «бюрократа-неудачника». До своего окончательного и, подчеркнём, добровольного выхода в отставку в 1868 году Михаил Евграфович успел поработать на постах вице-губернатора в Рязанской и Тверской губерниях, а позднее — управляющим Казённой палатой сперва в Пензе, а потом в Туле.
Возникает вопрос: мог ли он при желании добиться большего? Глядя на послужной список выше, в этом трудно усомниться. Но выбор Салтыковым-Щедриным был сделан в пользу литературы, которой в период вятской ссылки заниматься ему было запрещено. Причём выбор был в пользу литературы общественно значимой, затрагивающей острые социальные проблемы Российской империи, пребывавшей в перманентном кризисе и основной массе населения которой жилось, мягко говоря, несладко.
Писатель
Окончательно покинул гос-службу Салтыков-Щедрин ради работы в редакции журнала «Отечественные записки», которую возглавил Н.А. Некрасов после закрытия «Современника». Именно в этом издании ещё в 1847—1848 годах вышли две первые повести Михаила Евграфовича: «Противоречия» и злополучная «Запутанное дело».
О том, какое влияние оказали «Отечественные записки» на русскую общественную мысль, говорить излишне. Добавим только, что Некрасов и Салтыков-Щедрин были весьма успешны в этом деле: за 10 лет число подписчиков издания выросло в 10 раз, достигнув внушительных по тем временам 20 тысяч.
Именно в этот период Михаил Евграфович публикует основные свои произведения, причём главным образом трудится для своего журнала. Это «История одного города», «Помпадуры и Помпадурши», «Дневник провинциала в Петербурге», «Современная идиллия», «Убежище Монрепо», «Господа Головлёвы» и многое другое. Последнее крупное его произведение — «Пошехонская старина» — увидело свет уже не на страницах «Отечественных записок» по причине их запрета.
Многие из щедринских работ относят к литературе, называемой «обличительной», а главным оружием автора стала острая сатира. Начало этому направлению Салтыков-Щедрин положил ещё в «Губернских очерках». Споры вокруг обличительной литературы и в те времена, и сегодня сводятся, по сути, к одному: что хуже — говорить открыто об общественных язвах или старательно заметать сор под ковёр, делая вид, будто всё в порядке. Какой выбор сделал царизм с его цензурой — мы знаем. Даже эзопов язык, к которому часто прибегал Салтыков-Щедрин, помогал обходить ограничения цензоров лишь до поры до времени, а потом следовал жёсткий запрет. Знаем мы и о том, чем такой подход для Российской империи закончился.
После ухода Некрасова из жизни Салтыков-Щедрин возглавил редакцию и оставался на этом посту до 1884 года, когда царская цензура похоронила и «Отечественные записки». Журнал был закрыт по распоряжению начальника Главного управления по делам печати Е.М. Феоктистова — человека, который когда-то успел поработать и в его редакции, и в «Современнике», но в какой-то момент сделал решительный выбор в пользу личного комфорта и превратился в совсем-совсем системного функционера.
Для Салтыкова-Щедрина закрытие журнала было сильнейшим ударом и, безусловно, повлияло на довольно ранний — в возрасте 63 лет — уход из жизни. Это событие нашло отражение в сказке-элегии «Приключение с Крамольниковым»: «Он понял, что всё оставалось по-прежнему, — только душа у него запечатана. Отныне он волен производить свойственные ревизской душе отправления; волен, пожалуй, мыслить; но всё это ни к чему. У него отнято главное, что составляло основу и сущность его жизни: отнята та лучистая сила, которая давала ему возможность огнём своего сердца зажигать сердца других».
Салтыков-Щедрин обогатил русскую литературу яркими образами, точными характеристиками и меткими описаниями, да и в самом русском языке оставил заметный след. Афористичность его текстов, а также умение вовремя вплести в них запоминающийся неологизм — отличительные черты творчества Михаила Евграфовича. И они, к слову, делают его очень созвучным современным тенденциям, когда такое явление, как «мем» в интернете, особенно в социальных сетях, стало своеобразным и очень мощным средством воздействия на умы и эмоции аудитории. Мемы не просто несут в себе некую информацию или идею, они символичны.
Салтыков-Щедрин подошёл к этому максимально близко ещё в XIX веке — за полтора столетия до зарождения интернета. Не верится? Давайте посмотрим вместе.
Откуда взялось в русском языке популярное сегодня слово «благоглупость»? А почитайте-ка щедринскую «Деревенскую тишь» и обнаружите там такой диалог:
«—Зато наш народ благочестием и благоугодною к церкви преданностью одарил!
— Ну, и опять тебе говорю: кого ты своими благоглупостями благоудивить хочешь?»
А уж «История одного города» — это просто неисчерпаемый источник. Тут вам и «головотяпы», и «злопыхательный», которые органично вошли в русский язык и давно уже им «переварены»: от них произошли новые слова «головотяпство», «злопыхатель» и так далее. В «Пошехонской старине» прилагательное «мягкотелый» впервые в русской литературе было употреблено для описания склада характера человека, а сегодня такое значение стало для этого слова основным.
Ну а уж цитат-афоризмов Михаил Евграфович подарил нам настоящую золотую россыпь. Чего стоит его очерк «Новый Нарцисс, или Влюблённый в себя», где мы читаем: «Когда и какой бюрократ не изнывал при мысли о лишней тысяче? Когда и какой бюрократ не был убеждён, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать? — Никакой и никогда».
А с портретов Михаил Евграфович и правда смотрит сурово. Но не к простым людям, окружавшим его, он был суров, а к тем, кто ради шкурных интересов делал жизнь собственного народа невыносимой.
В заключение заметим, что Советская власть произведения Салтыкова-Щедрина опасными для себя не считала. В СССР они выходили огромными тиражами и издавались очень качественно. «История одного города», «Господа Головлёвы» и многие сказки были великолепно проиллюстрированы Кукрыниксами. Подлинники этих работ сегодня хранятся в тверском музее великого русского писателя.
Читайте же Салтыкова-Щедрина, да и других классиков не забывайте. Классика вечна, потому что она правдива, а правда актуальна всегда.
